Не все так хорошо, как кажется
Прошло года 3 в Сидар-Сити. Мы стали настоящими американками, только мама больше не выглядела счастливой. Частая грусть, задумчивость и даже апатия стали её спутниками. Глаза её оживали только при виде меня, и когда она говорила по телефону с Россией. Папа объяснял это глупой ностальгией, но мне, не все знавшей, казалось, что это из-за него. С ним она разговаривала тихим, послушным голосом, не переча ни в чём. Простые, беспричинные радости покинули её. Папа же продолжал усиливать контроль нашей жизни, не терпя возражений и наличия собственного мнения.
Думаете, выросши, я потеряла интерес к чужой интимной жизни? Да, у меня теперь была своя насыщенная подростковая жизнь: будучи коммуникабельной дочкой богатого папочки, я легко влилась в круг местной золотой молодежи. Школа, фитнес, подружки, вечеринки с разрешения папы, экскурсии с классом, первые мальчики, первые невинные отношения – скучать мне не приходилось. Я всеми силами пыталась развеселить маму, вытянуть её из тоски по простому семейному счастью (это я теперь понимаю), где супруги любят, не давя друг на друга. Я таскала маму с собой на фитнес (отчим поощрял это, сам не вынося спорта). Мы бегали по вечерам, много разговаривая по душам (мамочка никогда не критиковала папу, вообще избегая опасных тем), папа нанял ей тренера по йоге, заставив заниматься дважды в неделю, и даже иногда, вне строгого графика, устраивал ей шопинг. Меня он так не баловал: на каждое несанкционированное свидание приходилось вырываться с боем и долгими уговорами. Он возил её на уикенды в большие города, где мы мечтали побывать, живя в России: Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Вашингтон. Оттуда она возвращалась иногда довольная, но не всегда, и вновь погружалась в состояние привычной, тщательно скрываемой грусти и недовольства своей жизнью.
Отчим же по-прежнему был всем доволен и полностью удовлетворен. Я это точно знала, поскольку с возрастом мой интерес к запретам только усилился. Отчиму было чуть за 40, маме – за 30, он был полон мужских сил, она – по-девичьи привлекательна. Тесно прижавшись к заветной двери и не вынимая руки из мокрых шортиков, я с неослабевающим интересом, жадно следила за постельными битвами родителей, так как с годами у папы усилилась тяга к маминому стройному, по-прежнему молодому телу. Улегшись на маму и распластав её на постели, отчим мучит её нескончаемым кунилингусом. Она трепещет под ним, перебирая ногами, сдавленно кричит, стараясь не выпустить его член изо рта. Я жадно ловлю каждый доносящийся звук, внимательно запоминаю каждый изгиб их тел, представляя, как некий мужественный, воображаемый пока герой так же неистово любит меня, заставляя так же сладко стонать. Вкусно облизнувшись, отчим встает с мамы, целует её мокрое лицо, подкладывает подушку ей под запрокинутую голову и вновь вводит пенис ей в рот. Сжав ей шею, он сперва неспешно, потом ускоряясь, стукая её мошонкой по лицу, долго долбит членом её рот. Она пытается стонать, отталкивает его, потом обнимает, вновь толкает; он сильно сжимает её груди, крутит темные соски и, нагнувшись, удерживая её за шею прижатой к паху, мастурбирует её вытянутой рукой. На мгновения мама замирает, широко раскинув ноги и перестав сопротивляться, потом начинает мелко дрожать, дальше её трясет всю (оргазм! тогда я уже знала это, видела в фильмах). Отчим ни на минуту не останавливается, толкаясь в её влагалище и во рту. Прижав её голову к паху, он дрожит и ревет над ней; мама сжимает и подтягивает к животу ноги. Дальше как всегда он ложится на неё, целует и обнимает. Она лежит с отрешенным лицом, раскинув руки, иногда обнимает его.
То, что завораживало и очаровывало меня, чего так жаждало мое распалившееся воображение, вовсе не радовало маму. Теперь я понимаю, что дело в различии темпераментов и ожиданий от партнера. Супружеские стремления в сексе должны быть едиными, чего не было у мамы. Её не привлекал страстный и разнообразный секс, она не испытывала полного удовлетворения от частых занятий любовью, для неё они и любовью-то не были, так – повинность. И главное – она так и не смогла полюбить отчима, а для неё это было главное в плане интима: мама была бы счастлива чувствами, а их-то и не было! Поэтому её стоны и крики не были криками радости, только – боли.
Когда отчим долго целовал и раздевал её, она не пылала страстью. Когда клал её бедра на подлокотник дивана или кресла (чтоб были повыше) и лизал, сосал её вагину, она билась не сколько от страсти, скорее от дискомфорта. Когда стоя или сидя рядом, сильно и быстро толкал в её оба отверстия, вместе или попеременно, пальцы или кисть, это она воспринимала не как изощренную ласку, но как пытку. И кричала от боли, но не прерывала сеанса мастурбации, т. к. отчима это страшно заводило. На его-то лице выражались какие нужно эмоции: похоть и удовлетворение от соития с желанной женщиной – у меня сомнений в этом не было. Заставив маму кончить несколько раз, исцеловав её губы, он притягивал её лицо к своему паху: или сидя на кровати, кресле, или удобно разлегшись, или нависнув над лежащей и запрокинувшей голову мамой, или сидя у неё на груди. Перебирая её волосы или сжимая небольшие груди, довольно улыбающийся папа (так я его звала со дня свадьбы) снисходительно наблюдал за мамиными старательными оральными ласками. Когда ему хотелось большей страсти, он сжимал ей виски, отталкивал её отбивающиеся руки и с печатью наслаждения на лице долго и глубоко, с силой вгонял толстый член маме в горло, так, что её шея то расширялась, то сжималась. Я только сначала, тогда, давно боялась, что мамочка задохнется. Потом привыкла, как и сама мама, научившись терпеть и проглатывать его сперму. Если отчим кончал маме в рот, то, уставший, он ложился и просил маму о массаже. Мама гладила все его тело, массировала спину и грудь, он, смеясь, тянул её соски, разминала ему ступни, пятки, добиралась до бедер и живота, и начинался очередной сеанс секса. Он любил брать её сидя, на корточках или стоя, лежал только на спине – скорее всего из-за лишнего, прибавлявшегося с годами веса. Обожал держать её за поднятые ноги и, сведя или широко разведя их, сложив её пополам, ритмично или с различной скоростью вталкивать в неё член. Он крутил как хотел тонкую мамину фигурку на толстом пенисе, с легкостью поднимая и передвигая её бедра на себе. Когда мама лежала под ним на животе, разведя ноги, или стояла на коленях, принимая в одну из дырочек его быстро или медленно снующий член, на её лице было выражение страдания. Если же она сидела или лежала в его объятиях или прыгала на нем, то улыбалась, глядя ему в глаза – по его желанию.
Наполнив её отверстие семенем, он твердил ей о любви и требовал от неё аналогичного ответа. Она устало, едва шевеля искусанными губами, уверяла его в своих чувствах. Даже я сомневалась в искренности его слов, считая папу большим лицемером. Он хотел послушную и сексуальную женщину-ребенка и имел её.