...Двое стражников тащили ее на помост, залитый кровью. Гнусавый монах читал приговор. Я не слишком восприимчив к тонкостям старобаварского, но смысл слов был вполне ясен мне: "ведьма...", "сношения с дьяволом...", "четвертовать девицу Агнес..."
Четвертовать. Ум отказывался принимать то, что означало это слово: ее привяжут к доске, а затем палач отрубит ей руки, ноги и голову. Перед отрублением головы ей, бесформенному туловищу, залитому собственной кровью, предложат прочитать молитву.
Почти ребенок. Оборванная, перепачканная, бесчувственная; казалось, она не понимала, что происходит. Красота и беспомощность ее били наотмашь - черт, неужели только мне? Вокруг - грязные, морщинистые, налитые кровью лица - не лица, а рыла, хари... Когда ее затащили на помост и подтолкнули к доске, она пошатнулась и упала. Ее подхватили и стали затаскивать на доску. Обморок... Организм вытолкнул сознание прочь, оберегая его от немыслимого.
Черт. Строжайший устав всех сотрудников Связи Времен запрещает какое-либо вмешательство в события прошлого. Девочку втащили на доску, стали опутывать ремнями... Черт...
- Подождите! Вельможные господа! Подождите! Дайте сат... сут... (чертов старобаварский!) ...сотворить молитву за грешный душа! Подождите!..
Это был импульс; если б я не поддался ему - не простил бы себе никогда. Я знал это. Проклятые рыла озадачились, - тем лучше.
- Один молитва! Про спасение...
Секундное замешательство - и я проскользнул к помосту. Оттуда свисала ее рука. Только бы дотянуться... только бы... есть! К черту правила, к черту Связь Времен. Я здорово рисковал, конечно; но мне было плевать.
Замешательство прошло: я увидел движение ко мне, - но рожи опоздали: холодная ладонь была в моей ладони, а другой рукой я уже нащупал за пазухой траспортер. Ткнул кнопку, и - рраз!
Стражники, алебарды, помост, грязная толпа, свинцовый свет - все выключилось и погасло; замерцали привычные зеленые искры, завертелись-закрутились вихри пустоты, из которой вдруг воздвиглось пространство, стены и пол... Я был в своей квартире. В моей руке была холодная ладонь.
***
Да уж, теперь ни у кого не будет сомнения в том, что бедная девочка сношалась с дьяволом, который лично явился спасти ее. Как благородно с его стороны... Плевать. На всех плевать. Только бы обморок, а не сердечный приступ...
Нет, дышит, бледная только: обморок, типичный обморок. Черт, вместе с ней приволоклась огромная, залитая кровью доска, к которой ее уже успели привязать. Нашатырь, где нашатырь? или нет: очухается связанная, в мерзости в этой, - нет уж. Вначале, первым делом - освободить девочку... где нож? Был же на поясе... вот он, поганец. Рраз, и рраз... и тряпки эти поганые с нее долой! На ней было оборванное домотканное платье, когда-то красивое, наверно - черно-белое, со шнуровкой, декольте до сосков почти, полная грудь ее вся наружу...
А воняет-то как, твою мать! То ли платье, то ли доска, то ли все вместе, - да и девочка мылась в последний раз, наверно, когда крестили ее. Такие уж обычаи у пятнадцатого века, ничего не попишешь: брезгливому туда лучше не соваться. Так. Елки-палки, как в говне порылся. А ну-ка, давай сюда, красавица, сползай с этой кучи говна... иди на ручки... Легкая, как пушинка, - сколько ж они ее голодом морили? Кучу к чертовой матери отправлю, но это потом все, сейчас - к свету ее, к окну, и - нашатырь.
Вроде опасности нет, обморок ее от силы пять минут длится (не считая шести веков) - но спешу, как бешеный. Тут же по ходу дела ванну ставлю набираться, горячую - отпарить девицу Агнес, как очнется. Если очнется... Ерунда: обморок - плевое дело.
Итак, вот нашатырь, вот платок - поехали!.. Вздохнула, пошевелилась... есть! Ффух!
Открыла глаза, взглянула на меня, - личико вытянулось, вся - один сплошной вопрос и удивление.
Только сейчас я осознал, что передо мной - живая девушка. Совершенно голая. Красивая. Сказочно красивая, - как было только тогда, в прошлом. Несмотря на грязь, синяки, кровоподтеки между ног (стражники, видно, ебли ее, как суку последнюю... уроды, поубивал бы!). Малышка совсем: по лицу так не больше шестнадцати, но тело спелое, персик, и груди большущие, тугие - огого!
Девочка - как раз того удивительного типа, что у Гольнбейна, ван Эйка, Рембрандта и других стариков: ангельское личико, нежное, в веснушках, голубые, даже сиреневые какие-то глаза, реснички веером, золотой каскад волос до попы - хоть и слиплись, свалялись, и не мыла она их, наверно, целую вечность, но все равно проступал и мерцал цвет густого золота... Соски большие, и груди сочные, полные, будто и не сочетаются даже с личиком - ну совершенно детским. И вот такое вот чудо хотели превратить в груду дымящейся человечины...
Глаза у чуда распахивались тем временем все шире и шире. Я не знал, как она отреагирует на увиденное - все-таки не каждый день ей, девице Агнес из средневековой Баварии, случалось бывать в московской квартире конца XXI века, - и ждал любой реакции.
Больше всего я боялся второго обморока. Но того, что последовало, я ожидал меньше всего.
Мы были у окна. Яркие солнечные лучи наполняли комнату, просвечивая сквозь кружевные занавески; светло-голубые стены и потолок пестрели солнечными зайчиками, мерцающими, как блики на воде. В цветных хрусталиках люстры отражались веселые огоньки. Позади светился неоновый "дневной свет", включенный мной в коридоре.
Агнес моя водила глазами, распахнутыми на пол-лица, по всему этому - по мне, по обоям, по кружевам; прислушивалась к шуму воды в ванной. Вдруг она повела носом, как лисичка, - я вспомнил, что в комнате включен ароматизатор-лаванда (обоняние привыкло к нему); на лице ее появилась и задрожала недоверчивая улыбка, готовая расцвести или сникнуть. Она спросила:
- Парадиз?..
Голосок у нее был слабый - почти не слушался ее.
Я не понял вначале, что это значит, и на всякий случай кивнул:
- Парадиз, парадиз. - И говорю ей по-старобаварски: - Здравствуй, Агнес.
Она вдруг ахнула, встрепенулась, улыбка ее расцвела в нечто ослепительное, - и засмеялась звонко, как ребенок. Не спятила ли, тревожно подумал я, а она вдруг вскочила - откуда только силы взялись, - и, прежде чем я успел опомниться, повисла у меня на шее.
Она шептала мне "здравствуй", и прижималась ко мне, и терлась об меня, и целовала меня, и смеялась с таким счастьем, какое, пожалуй, в последние столетия уже и не встречалось.
Хоть и неумытая она была, мурзилка, - меня этот порыв ее, скажу честно, оглушил. Судите сами: вот такое вот дите, собственноручно тобой спасенное от того, о чем и мозги не поворачиваются думать - лезет вот так к тебе, липнет, целует... К тому же - совершенно голое, грудастое, нежное такое...
А она вдруг будто вспомнила что-то - соскочила с меня, покачнулась (ноги все-таки не держали ее), посмотрела виновато - и начала что-то говорить. Голосок сиплый, не слушается, но - нежный-нежный, как колокольчик. Прислушался - латынь. Только странная какая-то, неправильная. Батюшки, да ведь она молитву читает, вдруг понял я. Единственную, небось, какую знает.
И вдруг меня осенило: "парадиз" - да это ведь рай! Так вот что надумало бедное дите!
И тут же в подтверждение моих слов она спросила:
- А где Бог?
Произношение дикое какое-то, - но я все равно понял. И что изволите ей говорить? Я сказал правду:
- Бог там, - и показал наверх. - А мы сейчас пойдем купаться. И кушать.
У меня это прозвучало как-то чересчур внушительно. Агнес сияла, восторженно глядя на меня, хоть и шаталась от усталости.
- А как это: купаться? - спросила она.
***
Мы сидели в ванне, в ароматной пене: я - сзади, Агнес - облокотившись мне на грудь. Она доверчиво льнула ко мне, и в груди у меня пронзительно ...щемило. Хуище мое колом упиралось в ее попку, но я старался об этом не думать.
В хлопьях пены плавали утонувшие блохи пятнадцатого века, обильно уснащавшие ее тело. Я месил шампунь в ее роскошной золотой гриве (намокнув, она стала медной), и Агнес блаженно скулила. Кажется, она никогда не испытывала таких наслаждений: горячая ванна, нежная, обволакивающая пена, струйки воды по коже - все это вполне совпало в ее представлении с райским блаженством.
Ее розовая головка была похожа на новогоднего пупсика в хлопьях ваты. Мне страшно хотелось приласкать ее как можно нежнее, и я обнимал ее за грудки, сгребал их в охапку и целовал девочку в мыльную шейку и в ушки, растравляя свое желание (и без того дикое), а она нежно жалась ко мне.
Она была, как пьяная: ужас, голод, усталость, и затем - радость, сытость, горячая вода доконали ее. Она все время смеялась, бессвязно бормотала что-то (половины я не понимал), порой плюхалась и нервно ласкалась ко мне, выливая половину воды на пол.
Только что покормил ее: две тарелки плова с мясом врубила, да фруктов еще, да соку яблочного; довольная! Аж плакала - так вкусно ей. Прямо в ванной лопала, сидя в пене.
Разобравшись с гривой, переключился на ее тело: мылил губкой каждую клеточку, растирая до красноты, и сам чуть не плакал, думая о том, какое чудо я спас. Она перед мытьем осмотрела себя, удивленно так, и говорит: руки-ноги на месте. И голова. Значит, знала...
Удивилась только, что голая. А я гоню фуфло: Адам и Ева были голые, вот и ты тоже. Спекулирую райской легендой. А что делать? Даже не представляю, что ей потом говорить. Пока работает на 100 процентов: у нее - безграничная вера в то, что она попала в вечное блаженство, и - соответственное доверие ко мне. Пока это мне на руку, а там посмотрим, что с этим делать.
Усадил ее на пластмассовый стульчик посреди ванны - мыть многострадальную пизденку ее. Что она многострадальная - видно невооруженным глазом; причем, судя по следам кровоподтеков, разъебали ее с недельку назад, не больше. Сколько же хуев побывало в ней? Нет ли там эмбриончика? Тест сделать надо бы... Черт, вернусь - убью их! Спокойно, спокойно, дружище.
...А нравится ей, а подставляется как! Скользкой нежной губкой - в складочках, и внутри, и по клитору, и в попке... уууух, как нравится! Улыбается, смеется девочка - и еще шире ножки распахивает. Полное доверие ко мне. Вначале жалась чуть-чуть, все-таки немыслимое дело - развести ноги, распахнуть срамоту, подставить чьим-то рукам; но очень быстро вспомнила, что в раю - можно, тут - все правильно, все хорошо... Складочек этих, кроме меня да поганых солдатских хуев, наверно, никто не касался... Ничего - сейчас мы очистим поруганный бутончик, вымоем всю каку... Розовое, пушистое такое... черт! Как для ангела я, кажется, слишком возбудился. Господи, какое немыслимое удовольствие - ее мыть! И какое мучение!..
Ого! Возбудил девочку до крика: хоть и осоловела от еды и всего, - а стонет, насаживается, со стула чуть не падает... так. Интересно, знает ли она, что такое оргазм?
А и в самом деле - почему бы и нет? Ну что ж. Держись, Агнес: райское так райское, наслаждение так наслаждение... Тем более, что это необходимо в гигиенических целях.
Первая же струя душа в пизду - мягкая, несильная пока - исторгла из нее вопль. Глазки посерели, округлились... не перебор ли? Ничего, организму полезно.
Подержал струю в пизде, чтобы там набухло все, налилось сладостью - и тут же поливаю девочку тугой струей сверху донизу: и спинку, и грудки, и голову. На макушке задержался - пусть почувствует, как водичка обволакивает кожу на голове, стекает медленно по лицу, щекочет струйками шею... Заслужила.
Хлопья пены стекают-сползают по мордочке; хрюкает, жмурится - а ручка к пизде ползет. Ничего, пусть подрочит пока. В ушки лью - несильно, чтоб не залить; меняю температуру - с горячего на прохладную и обратно. Походя задеваю сосочки, слегка задерживаюсь на них, и возвращаюсь к пизде. Убираю ее ручку оттуда, и - лью на клитор, уже сильной струей...
Визжит. Ловит ртом воздух. Дикий, щенячий восторг, зверское счастье и зверский кайф. Распахнулась вся навстречу струям, ловит их всем телом, хочет поймать-впитать в себя. Стыд - забыт навсегда...
Никогда такого счастья не видел и не думал, что увижу. Ааааа, как хорошо! Только жаль - двух душей нет у меня: один на голову, другой в пизденку...
Впрочем, сейчас мы это поправим. Облил ее для контраста с ног до головы - и направил ей сильную струю прямо на клитор. Захрипела, закричала, как резаная, чуть со стула не падает... Так, а ну-ка - вот тебе душ, бери в ручку, делай сама, как тебе приятней... вот так... поняла! Молодец!
И тут пошли такие звуки, какие, наверно, доносились с помоста, где ее чуть не казнили. Поливает себя, корчится, мяукает... а я тем временем ковшик воды набрал - и на макушечку лью, постепенно, чтоб окутало ей каждую клеточку. Заслужила бедняжка, заслужила маленькая... И грудки ей нежно мну, сосочки подкручиваю, а другой рукой - макушку поливаю, медленно, не спеша...
На третьем ковшике разорвало ее. Взвыла, выгнулась, покачнулась - еле поймал. Держу за туловище, не даю растечься - а она остервенело поливает себя ТАМ, ноги вывернула шпагатом, воет, всхлипывает...
Обкончалась девочка, излилась блаженством. Впервые в жизни, наверно. Выдохнула, выронила душ, сползает со стула, глазки стеклянные, ротик раскрыт...
Стаскиваю ее в ванну - плюх! Половина воды на полу... Лежим вместе - я снизу, она на мне; поливаю ей макушку слабым душем. Глазки закрыты, на лице невообразимая улыбка - такая только у счастливых младенцев бывает. Всхлипывает блаженно, скулит, посапывает, лапочка моя, радость моя, девочка... Черт, как же хочется ебаться! Помираю просто... Нет, нельзя. А дрочить стыдно. Терпи, вояка!
...Заснула. Заснула девочка. С младенческой улыбкой на пунцовых щеках.
Хотел разбудить - передумал. Зачем? Во-первых, не добудишься ее; во-вторых - она таких сладких снов, наверно, и не видела никогда. Пусть спит; справлюсь сам.
Вытащил ее, вытер (нелегко это было) - спит. Спит как убитая, и улыбка с личика не сходит. Ну, пойдем к кроватке, Агнес, пойдем. Ляжем вот так вот, уютненько... и я рядом с тобой, пожалуй: отосплюсь хоть за всю эту сумасшедшую мюнхенскую неделю. По-человечески. Рядом с тобой. Как с плюшевым мишкой.
Лег рядышком. Не удержался, конечно - обнял ее, мягкую, нежную, горячую после ванны, прижал к себе... и она прижалась ко мне, обняла, не просыпаясь, оплела ручкой... Ууух! Голая, горячая, грудки вмяла в меня, личико уткнула - сопит... Член - колом, по телу - радужные волны разливаются: хочу ее - сил нет.
Но сон пересилил желание: успел подумать только, что оскандалюсь во сне, наверно, - и провалился в мягкое, сладкое ничто...
***
Проснувшись, я обнаружил, что лежу на Агнес и страстно ебу ее.
Это было так сладко, так сказочно, что я не мог остановиться... Еб ее и думал: "нельзя, ну нельзя же, слезай с нее, пока не проснулась!" - и не мог. Не мог остановиться. Хуй мой распирал Агнес до самой спины, ездил в ее нежной скользоте туда-сюда, и яйца шлепались об ее попку - ааа, как хорошо...
Девочка стонала и гнулась подо мной. Розовое, мягкое тело - нырнуть в него, окунуться, чтоб обволокло меня - клеточка к клеточке... оооо!..
...Открыла глаза. В них мелькнуло удивление, но я нагнулся - и давай целовать ей личико, и глазки, и губки... Она аж задохнулась - а я облизываю ее, ебу, вжимаю в себя и чуть не плачу от этой страшной близости. Агнес, девочка моя, самое близкое в мире существо...
Эти сумасшедшие ласки были как шок: они длились всего минуту или меньше, - и перевернули мою душу навсегда. Агнес выла, вывернувшись дугой, а я вылизывал ее, сминал ей хуем потроха, всаживался ...в нее до упора, взрывался, заливал ей нутро жидким огнем...
Потом я сполз вниз и стал целовать ей пизденку. Агнес заливисто смеялась и стонала от удовольствия; ей было хорошо, она истекала блаженством, у нее все цвело и наливалось там, набухало - и растеклось наконец по всем ее клеточкам, исторгнув из нее новый сладостный вопль.
Обкончавшись, она выдохнула:
- Как хорошооооо!.. Иди ко мне!
Голосок ее спустился на целую октаву вниз. Я вытер лицо, вымазанное ее соками и моей спермой, поднялся - а она, счастливая, сытая, буквально прыгнула мне на шею, обвила руками-ногами, как обезьянка, прижалась всем телом - и целует меня по-детски, попугайчиком, и смеется, заливается прямо! Я прижал к себе это розовое, визжащее чудо - и мы рухнули вдвоем на кровать.
Она жалась ко мне, и обцеловывала, и пищала от восторга, и зарывалась в меня - и рассказывала, рассказывала! Ее как прорвало. Она говорила на каком-то диалекте, но я хорошо понимал ее. Слушал и думал: ну все, пропал, Петр Дементьев, кандидат исторических наук, младший лейтенант, секретный агент Связи Времен, погорел с потрохами...
Она говорила мне:
- Я знала, что встречу тебя здесь. Ты помогал мне всегда, я знаю. Я узнала тебя. Я видела тебя во сне, часто-часто. Ты спас меня, когда я упала в колодец, помнишь? А сейчас мы встретились. Я так рада, что умерла! Бог избавил меня от боли, я ничего не почувствовала, ни капельки! Я так рада, что Бог вернул мне тело! Какое чудо! Как хорошо! Мне еще никогда не было так хорошо! Как хорошооооо! - и она прижималась ко мне, целовала меня, где успевала, и шептала: - А помнишь, патер говорил, что ангелы не бывают мужчинами или женщинами, а я не верила? Я знала, что ты такой, мой ангел-хранитель!
Вот в кого она произвела меня! Ёлки-палки...
- ...Значит, здесь тоже делают это? А я знала! Я чувствовала! С тобой это так хорошо, так хорошо! С земными мужиками ужасно, отвратительно, а с тобой - так хорошо! Ты же знаешь, что я не виновата - они насильно сделали это со мной? Знаешь, да? Я не хотела, я ничего не хотела, из-за этого все и случилось. Они хотели отдать меня епископу, но я не хотела. И когда меня привели, я не позволила ему, и плюнула ему в глаза, и ударила его, и укусила! И он сказал, что я пожалею, что я умру, как собака, что об меня тюремщики будут ноги вытирать... А я сказала: и пусть! И тогда все это началось. Ты же знаешь, что я не ведьма? Я почитаю Бога, и тебя люблю всей душой. Я не жалею, что умерла: мне еще никогда не было так хорошо... А мы всегда будем голыми? Никогда не будем одеваться? Да? Мне не стыдно ни капельки, потому что Бог простил мне грехи, да? И я теперь, как Ева, да? Я знаю эту историю, патер рассказал мне. А здесь можно ..., или надо терпеть?
Я не знал этого слова, но понял, что оно означает. Пора, значит, знакомить ее с райским унитазом...
- Можно. Но для этого есть особенное место. Пойдем, я покажу тебе. Не стыдись меня.
- Я не стыжусь, милый мой, любимый мой ангел-хранитель...
Она встала. У меня давно уже щемило в горле, но сейчас... Волосы ее высохли и струились нежным, воздушным золотом, спускаясь по всей спине до попы, и ниже - до самых ног. Стройная, розовая, ребячливая, счастливая... Вот какой, наверно, была Лорелея...
Комок в горле набух, и я вдруг прижал девицу Агнес к себе, зарывшись в ее мягкий живот.
***
Пока она осваивает унитаз, попытаюсь собраться с мыслями.
Что я влип, и влип порядочно, просто грандиозно влип - это понятно.
Еще понятней другое: никогда еще я не был так счастлив. Это - самое понятное. И самое главное. Агнес...
Теперь - непонятное. Что делать? Как быть с ней? Что ей говорить, как рассказать ей правду? Да и нужно ли? А наш-то век куда больше похож на ад, чем на рай... Как скрыть ее от Связи Времен? Расстаться с ней я уже не смогу, это ясно.
И епископ этот еще пожалеет, что родился на свет. Слово чести... Ну что, ангел-хранитель, заварил всю эту кашу - теперь расхлебывай!
_____________________
Продолжение следует...